Казалось мне: мои односельчане
Затем в поля торопятся в тиши,
Чтоб петь там песни лунными ночами,
Пока так сладко спят их малыши.
Казалось мне: уходят наши мамы,
Чтоб отдохнуть от наших глаз и рук,
И в лунном поле радуются мамы,
И тишина колышется вокруг.
Девчонку, несмышленую до срока,
Прости за эти домыслы, народ:
Ведь в это время на фронтах далеких
Солдаты, погибая, шли вперед.
Прости.
Прости.
Я поняла позднее,
Зачем односельчане в те года
Тепло родного дома, не жалея,
Меняли на ночные холода...

* * *

Я помню, на рассвете давних дней
Шли мимо окон молодые жницы,
И мне хотелось вместе с ними слиться,
И мне хотелось вырасти скорей.
Кувшин наполнить ледяной водой.
Лепешку в чистый завернуть платочек,
На тихом поле, в самом сердце ночи,
Подушкой сноп представить золотой.
Найти Большой Медведицы огни,
И от нее не отрываться взглядом,
И в полный голос петь для тех, кто рядом,
Чтоб не скучали в эту ночь они.
Я бы таскала воду из ручья,
Я бы качала малышей попутно,
Лишь только бы звучала рано утром
Среди других фамилий и моя.
Лишь взяли б в поле — были так добры!
Уж я бы постаралась не лениться.
Ведь даже куклу в старенькой тряпице
Я отложила до иной поры.
Да, я тогда завидовала жницам,
Ребенок, с детства росший без игры.
Мне улыбались травы и цветы,
Не знала я, что ждет их увяданье.
А юная соседка в ожиданье
Жила
С утра до самой темноты.
Ждала хоть малой весточки с войны,
Ждала листок, что сложен треугольно,
И улыбалась тихо, чтоб невольно
На людях слезы не были видны.
А ей бы школьный вспоминать звонок,
А ей бы наклоняться над тетрадкой.
Выводит, слезы утерев украдкой,
Она цепочки торопливых строк:
«Мокры все время у меня глаза:
Так одиноко без тебя, что плачу.
Пишу тебе письмо, почти незряча:
С карандаша скользит к строке слеза...»
Весенний ветер мечется над ней.
А у нее лишь горько сердце бьется.
А запоет — дойра ей отзовется
Всей болью, всею нежностью своей.