Да, лишь созреет яблоко,
Как с ветки
На землю неизбежно упадет.
Но Гульхумор ждала того, кто дерзко
Сорвет со любпи созревший плод.
А где он, где — достойный сделать это?
Цветком под ветром мечется она...
Да, счастье женское тут погубила
Руками беспощадными война!
Невольно я свидетельницей стала
Того, что укрывал ночами мрак...»
Но есть или была когда-то тайна,
Которую бы не раскрыл кишлак?
Еще, наверно, жаворонки спали,
А уж Мохтаб, проворна и легка,
С кувшином на плече неторопливо
По узкой тропке шла от родника.
Шла и смеялась весело чему-то:
Тот смех звенел, как струи в роднике.
Проснулись тут красавицы, оделись,
В поля заторопились налегке.
И замелькали их серпы в колосьях,
Горячим блеском ослепляя взор.
Но где же  наш  Бако — снопов вязальщик
И где, ответьте, наша Гульхумор?
Казалось, искры сыпались на землю
С отточенных серпов за мигом миг.
—   Эй, Гульпари!
—   Эй, бригадир! Конечно.
Ты знаешь кое-что о тех двоих!
И оба ведь из нашей-то бригады!
—   И оба ведь на жатву не идут!
—   Ой, даже не остыли их постели!
—   Ой, оба лишь недавно были тут!
—   Эй, Гуль-ху-мор! — одна из хохотушек
Окликнула как бы в тревоге высь.
И вслед за этим, словно сговорившись:
—   Ху-мор! — как эхо все отозвались.